Ничему не удивляться есть, разумеется,
признак глупости, а не ума.
Фёдор Достоевский

Меня всегда привлекало то, что поражает воображение, что выходит за рамки привычного. Должно быть, поэтому с детства я люблю фокусы. Помню, какое удивление вызывали у меня трюки Амаяка Акопяна, замечательного исполнителя этого оригинального жанра. Позже я сам освоил несколько эффектных фокусов, и охотно демонстрировал их в кругу друзей…
То были 60-е годы ХХ-го века, когда хрущевская оттепель размораживала кондовые идеологические установки, когда на страницы отечественных газет и журналов хлынули сведения о таких загадочных явлениях, как телепатия, ясновидение, кожно-оптическое зрение. Описания экспериментов по передаче мысли на расстояние, уникальные способности некоторых людей различать цвета кончиками пальцев, или перемещать предметы волевым усилием, поражали воображение 17-летнего юноши. Разумеется, я не мог пропустить выступление Вольфа Мессинга, известного способностью отгадывать чужие мысли. Психологическое шоу проходило в бакинском Доме офицеров. Невысокий седовласый мужчина с остекленевшим взглядом шнырял по залу, временами вспарывая напряженную тишину резко выраженным еврейским акцентом: «Дайте мисль!» И действительно, выполнял мысленные приказы державшего его за запястье и едва поспевавшего за ним «индуктора» — доставал из карманов зрителей разные предметы, манипулировал ими. Строгого вида седовласая дама сопровождала шоу наукообразными объяснениями, и потрясенная эффектом публика покидала зал с мистическим восторгом.
Молодость самонадеянна, и я страстно возжелал также удивлять людей способностью отгадывать их мысли. Тренировка была простой: как и Мессинг, я просил, чтобы меня брали за запястье и мысленно приказывали выполнить какое-нибудь действие. Сначала, конечно, не получалось, и я изрядно надоел близким своими «глупостями». Когда же позже мне стало удаваться выполнить задание, — найти и переставить задуманный предмет в комнате, это относили к случайному совпадению, или невольной подсказке. Но со временем я почти перестал ошибаться, выполнял мысленные приказы, и в конце концов все уверовали в мою удивительную способность. Сначала я демонстрировал «чтение мыслей» на молодежных вечеринках, но со временем меня стали приглашать выступить с психологическими опытами в ВУЗы и научно-исследовательские институты. Решение поступать в медицинский институт диктовалось стремлением посвятить себя изучению парапсихологических феноменов.

Лев Теплов

В сентябре 1965 года в Баку проводился Первый Всесоюзный симпозиум по проблемам бионики. В ту пору я, студент четвертого курса Азербайджанского медицинского института, внештатно подрабатывал в бакинской «Вечёрке». Готовя обзорную статью о материалах симпозиума, после занятий в институте я торопился в здание Академии наук. Как-то в перерыве между заседаниями мой приятель, писатель Генрих Альтов, указал на крупного кряжистого мужчину с фотоаппаратом на боку – «вон тот – Теплов». Облокотившись о мраморную колонну, мужчина курил папиросу. Я заметил, что лицо Теплова мне знакомо. «Немудрено, — ответил писатель, — иногда Теплов выступает по центральному телевидению».
Лев Павлович Теплов, заведующий отделом науки АПН, не верил в инопланетян, снежного человека, телепатию, и вел с подобного рода сенсациями планомерную войну.¹ Собратья по перу поговаривали, что этот журналист завоевывает себе популярность антисенсациями.
Я подошел к Теплову, представился, и предложил выступить в «Клубе интересных встреч», при медицинском институте. Журналист охотно принял приглашение.
В учебных корпусах вывесили объявления о предстоящей встрече с московским научным обозревателем, и через день, в семь вечера Теплов вышел на ярко освещенную сцену. — Я журналист, — сказал он в микрофон. – Пишу в основном о науке. Сегодня хотел бы поделиться с вами, медиками, своими соображениями о парапсихологии. Сведения о телепатии, телекинезе, в общем, не новы, но в последние годы предпринимаются попытки воспроизводить эти феномены в лабораториях. В то же время некоторые ученые не желают участвовать в сомнительных, по их мнению, дискуссиях. Лично я считаю, что вести дискуссии просто необходимо. Вовлекая в сферу своих задач такие области знаний, как эволюция живого и проблема сознания, парапсихологи оказывают влияние на мировоззрение огромной читающей аудитории. Вот почему эти вопросы нельзя оставлять без ответа.
К парапсихологии я отнес бы и приписываемую некоторым людям способность видеть без глаз. Здесь, конечно, нельзя не упомянуть Розу Кулишову, прославившуюся способностью различать цвета кончиками пальцев. Примечательно: эта гражданка из Нижнего Тагила не раз привлекалась к уголовной ответственности за мошенничество. Можно вспомнить и Нину Кулагину, якобы обладающую способностью передвигать предметы одним лишь усилием воли. Сегодня легко обрести известность: стоит выдать эффектный фокус за экстрасенсорику, как находятся журналисты, извещающие мир об открытии очередного природного феномена…
Теплов кашлянул в кулак и стал прохаживаться по сцене. — Специфика научной популяризации, — продолжал он, — позволяет красочно расписывать достижения ученых. При этом возникает риск преступить грань научной достоверности, скатиться в спекуляцию. Риск особенно возрастает, если журналист недостаточно вооружен знаниями марксистской философии. Такие журналисты делают сенсации. Сенсации в плохом смысле слова…
Я чувствовал, как в аудитории зреет несогласие, и сейчас оно прорвалось наружу. Заложив руки за спину, Теплов стал ждать, пока утихнет протестующий ропот. Лицо его покраснело, губы сжались. Когда аудитория стихла, он продолжил, чеканя слова: — Мое утверждение не голословно. В физике известен «принцип запрета», выражающий невозможность того или иного явления. Например, невозможность создания вечного двигателя вытекает из закона сохранения энергии. Очевидно, «принцип запрета» следует привнести и в биологию. Невозможность кожного зрения вытекает из законов эволюции. Природа в высшей степени экономна: если она не дала человеку иных органов зрения кроме глаз, значит иначе, как посредством глаз человек видеть не может.
Теплов остановился в правом углу сцены, усмехнулся какой-то своей мысли. — Некоторые собратья по перу обвиняют меня в чрезмерном скептицизме, даже в ретроградстве, мол, Теплов огульно отрицает нарождающиеся знания. Это, мол, дело ученых – спорить и доказывать истину. Да, да, тысячу раз согласен. Но позвольте заметить: не во всяком споре рождается истина. Когда средневековые схоласты вели спор о том, сколько ангелов уместится на кончике иглы, вряд ли кто-то из них был прав. Делать науку – ученым. Я же выступаю против антинауки…
Нет, это был не экспромт, это был бой. Еще один бой беспристрастного историографа науки с дешевыми сенсациями.
Теплов говорил уверенно, и вновь завоевывал аудиторию. Он привел несколько случаев разоблачения шарлатанов, которые, из желания прославиться, дурачили ученых. Уже спокойно и обстоятельно рассказал Теплов о том вреде, который легковерные журналисты наносят читательской аудитории: с целью удивить людей невероятными явлениями, они, по сути, предоставляют место чудесам. В заключении Теплов привел высказывание Дидро, что наука, дескать, призвана делать человека более образованным, а не более удивленным.
Встреча предполагала полемику. Я вышел на сцену и сказал: — Я не согласен. К сожалению, мы привыкли понимать чудо как нечто противное науке. Эта установка, очевидно, порождена борьбой с религией, где понятие «чудо» отождествляют с суеверием. Между тем, Альберт Эйнштейн считал, что развитие мировоззрения идет по пути преодоления чувства удивления перед необычным, тем, что кажется невероятным. Физик назвал преодоление этого чувства «бегством от чуда». Если игнорировать чудо, каким его понимал Эйнштейн, тогда людям нечему будет удивляться, и не от чего убегать. И здесь сенсации играют как раз позитивную роль. Ясно, что человек, далекий от науки, охотнее прочтет популярный и поражающий воображение репортаж, нежели сухую статью в академическом журнале. В этом смысле сенсации повышают образованность…
Моя речь, как пишут в газетных передовицах, прерывалась бурными аплодисментами. Уходя со сцены, я поймал на себе укоризненный взгляд Теплова. Научный обозреватель АПН, должно быть, думал, что я испортил его выступление, что первобытное свойство человека поддаваться эмоциональному воздействию, способно разрушить любые разумные доводы.

Я попросил у Теплова разрешение проводить его до отеля, хотелось узнать, что он имеет против телепатии. Мы вышли из здания института, свернули к Молоканскому саду. На мой вопрос Теплов с расстановкой ответил: — Критерием научной достоверности является, в частности, повторяемость эксперимента. А в экспериментах по передачи мыслей на расстояние такой повторяемости не наблюдается.
Он был прав, этот Теплов. Но я не сдавался. — Да, положительных результатов пока нет. Но это не значит, что телепатии не существует.
— И не значит, что телепатия существует, — легко парировал Теплов. – Видишь ли, Боря, в науке всегда есть и будет что-то непознанное. К тому же бытует масса спекулятивных гипотез, типа посещаемости Земли инопланетянами, или существование снежных людей, которые ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно. И сейчас ты сподобился парапсихологам, прибегающим к хитрому приему: отсутствие доказательств приводишь в качестве доказательства.
Я пытался спорить, но в возражениях журналиста не услышал ничего для себя нового, все они сводились к тому, что написано в учебнике философии.
Мы дошли до гостиницы «Южная». Теплов протянут мне руку.
— Нам пора расстаться, Боря. Не пойми меня превратно, на самом деле я одобряю твои попытки осмыслить природу. Это так редко сегодня, — добавил он с легкой грустью. – Подобные размышления всегда плодотворны, даже если не приносят ожидаемых результатов. Если посетишь Москву, буду рад встретиться и продолжить нашу беседу.

Пре-людия

Юношеская мечта посвятить себя изучению парапсихологии не сбылась, зато судьба избрала для меня нечто созвучное – я стал врачом-психиатром. Но прежде пришлось два года «отрабатывать» диплом в сибирской глубинке, и еще год – врачом неотложной медицинской помощи, в Тушинском районе Москвы. (В те годы столица нашей Родины была «закрытым» городом, но меня приняли на работу по так называемому лимиту – из-за острой нехватки врачей). Несмотря на разницу в возрасте, с Тепловым, я сдружился. В конце недели он приглашал меня к себе домой, и мы за чашкой кофе, а то и за бутылкой «Столичной», вели интеллектуальные беседы. И еще. Журналист доводил до ума мои литературные опусы, благодаря чему две мои статьи были опубликованы в престижном в те годы научно-популярном журнале «Знание-сила». Однажды Теплов попросил меня («долг платежом красен») продемонстрировать психологические опыты в школе, в которой училась его дочь. Через несколько дней афиша, оформленная в стиле старинных шапито, висела на стене в школьном вестибюле.

После звонка, возвещавшего окончание уроков, актовый зал набился до отказа. Избрали жюри из учительницы-математички, и двух старшеклассников. Они будут отбирать наиболее интересные задания, подаваемые в записках из зала. Первое задание — снять с завуча очки и нацепить их на нос сидящей рядом с ней девочки — я выполнил довольно быстро. После оглашения задания, подтвердившего, что мысленный приказ выполнен верно, наступила гробовая тишина. Я видел на лицах ребят расширенные глаза и раскрытые рты. Через несколько секунд зал взорвался аплодисментами, топотом ног, кто-то истошно кричал «Ур-ра!»
Прежде, завидуя лаврам Вольфа Мессинга, я умалчивал о механизме «чтения мыслей». Позже стал объяснять (ведь я был врачом, а не артистом оригинального жанра), что на самом деле отгадываю не мысли, а воспринимаю так называемые идеомоторные акты. То есть, мысленные приказы распознаю по мышечным импульсам держащего меня за запястье «индуктора». Так аудитории в полной мере становится понятно название феномена – «идеомоторика». Конечно, чувствительность к таким импульсам развивается тренировками. И сейчас все это я популярно объяснил ребятам.
Когда мы вышли из школы, я поделился с журналистом давним, на мой взгляд, любопытным наблюдением: дети реагируют на поражающее воображение явление с некоторой задержкой, они буквально столбенеют от удивления.
Детям свойственно удивляться. К сожалению, эта особенность с возрастом угасает, стирается галопирующей повседневностью и процессом «кристаллизации» личности. Подобно тому, как в развитии эмбриона прослеживается анатомическая эволюция организмов, так и по мере взрослении человека проявляются этапы эволюции психики. Удивление – древнейшая эмоциональная реакция, развившаяся, должно быть, из чувства страха перед непонятными природными явлениями. Это же очевидно: удивление — первая ступень познания мира. Неандерталец — представитель раннего детства человечества, а удивление – пре-ЛЮДИЯ…
Мы подошли к троллейбусной остановке. Теплов внимательно слушал, заложив руки в карманы брюк. Наконец я подошел к сути: — Во многом изучены такие эмоции, как удовольствие, страх, ярость. А эмоция, с которой, собственно, начался процесс познания, по сей день остается без внимания: психофизиология удивления — белое пятно в науке.
В троллейбусе я продолжил развивать мысль. – Попытка объяснить иное явление начинается с фантазирования. Вот почему в громе небесном нашим пращурам чудился грохот божественной колесницы, а мне в детстве – даже смешно вспоминать – при раскатах грома казалось, будто большой-пребольшой небесный мальчик спускает воду в унитазе. Но человечество не взрослело бы, если удивление и фантазия не породили научный опыт. Так?.. Так! Последние два столетия трехсторонняя медаль познания Мира – «удивление-фантазирование-научный опыт» — деформируется, кособочится вправо. Процесс познания все больше строится на конечном звене. Фантазирование зачастую служит придатком эксперимента, а удивление – вроде как рудимент, атавистический отросточек.
— Что ж с того? – пожал плечами Теплов.
— Как это «что с того»?! Удивление — клин, вбитый между непонятностями природы и страхом перед ними. Через щель просачивается фантазия, обозначая путь, по которому человек тысячелетиями «убегал от чуда». Но сегодня чувство превосходства человека над природой выбивает этот клин. Ну, скажите, кого сегодня интересует сила, вращающая Землю вокруг оси? И почему миллиарды лет горит, и никак не сгорит солнечный шарик?.. Короче: свойство удивляться убывает не только по мере взросления человека, но и вообще, с возрастом человечества.
Теплов на мгновение задумался, потом сказал: — Легковесное заключение. Хотя не лишено красивости.
— Да причем здесь красивость?! Давайте подойдем к вопросу с медицинской стороны. Болезни эмоциональной сферы подаются лечению. А ведь удивление — тоже эмоция. Значит, и она подвержена болезненным изменениям. Но как судить о патологии удивления, если эта эмоция вообще не изучена?! Как узнавать, что нарушена способность удивляться?..
— А никак! – отрезал журналист. – Невозможно ни распознать, ни, тем более, восполнить дефицит витаминами. Проблема в том, Боря, что среди известных эмоций существуют сотни, а то и больше, тональных переходов. В этом весьма подвижном спектре чувств и настроений не так-то просто разобраться. Возьмем, к примеру, такое чувство, как зависть. Скажем, Коля, владелец старенького «Запорожца», завидует соседу Ване, купившему последнюю модель «Жигуленка». Зависть – присущее человеку чувство, но оно душу гложет, заснуть не дает. Как лечить? Или чувство вины. Скажем, некто Вася предал друга Сашу. Простить себе Вася не может, что подлость совершил, что грех на душу взял. В общем, кается, убивается человек. Как помочь? Как от мук совести избавить? Но вот вопрос: а нужно ли избавлять человека от чувства вины?..
Пока журналист так разглагольствовал, я молча смотрел в окно. Когда мы вышли из троллейбуса и направились к метро, Теплов, как бы отвечая своим мыслям, заметил с едва уловимым сомнением в голосе: — Лично я не чувствую, что скудею удивлением. – Потом, уже уверенно добавил: — Если и скудею, так мне это жить не мешает.
— Не мешает?! — вскипел я. — Не чувствуя радиоактивности, вы, тем не менее, знаете, что она угрожает вашему драгоценному здоровью. Это касательно «чувствую-не чувствую». А то, что «не мешает жить» — это уже симптоматично. Вот я и спрашиваю: не слишком ли повзрослело человечество? Быть может, убывание способности удивляться, этот общечеловеческий отход от детскости — признак старения человечества.
Тут журналист вскинул брови.
Когда мы спускались в метро, Теплов сказал: — Ты сам видел, как реагировали ребята. Бьюсь об заклад, сейчас они взахлёб рассказывают мамам и бабушкам, как отгадывали их мысли. И это несмотря на то, что ты доступно объяснил им механизм подобного «чтения мыслей», что телепатией здесь и не пахнет. А говоришь, дети перестали удивляться.
Опять абсолютизирует, хотя прекрасно понимает, о чем я. Таков уж он, Теплов. Я ведь говорю о тенденции в общечеловеческом масштабе. Но в большей степени дефицит удивления наблюдается, конечно, у ученых. Покажи, например, парапсихологу самую что ни на есть телепатию — не удивится…
— Парапсихолог как раз удивится! – замедлив шаг, вскинулся Теплов. Я невольно затронул чувствительную тему журналиста, и он круто перевел на нее разговор.
– Человек науки должен обладать принципами. При отрицательных результатах он обязан признать бесплодность проводимых исследований, даже если потратил на них годы. А что делают эти прохиндеи? Хватаются за любого, кто объявит себя телепатом, как утопающий — за соломинку, и позволяют шарлатанам дурачить себя. Непомерные амбиции и стремление оправдать отпущенные на исследования средства парализуют критический подход к эксперименту. Когда же их, парапсихологов, ловко обводят вокруг пальца, тут-то они начинают удивляться, и восхищаться. А всякие борзописцы у них на подхвате, раздувают сенсацию.
— Ну, наверно, не так все просто, — засомневался я. – Трудно поверить, что ученые ерундой занимаются.
— Не веришь? — прищурившись, переспросил Теплов. — Что ж, берусь удивить парапсихологов. Экспериментально. Завтра же свяжусь с одной оч-чень засекреченной лабораторией…

Под кайфом

Эксперимент пришлось отложить. На следующий день (как всегда, некстати) у меня обострилась заработанная в Сибири язва желудка, и к вечеру меня госпитализировали в больницу. Я попросил дежурную медсестру позвонить в мою клинику, сообщить, что завтра на работу не выйду…
Удивительно, как быстро растекаются слухи. На следующий день объявились посетители. Кто-то с работы приходил, или кузен озаботился, точно не помню… Утром какую-то таблетку дали, помогло не очень, а вот голова весь день дурная, будто ватой набита… Кажется, Юлька… да, точно она, приволокла в саквояже это новшество технической мысли — портативный телевизор «Электроника». От батареек работает, о, как! Можно с собой на рыбалку брать, а можно на прикроватную тумбочку поставить… Что это за тип на соседней койке мне подмигивает? Еще и лыбится. Ах, да, вчера познакомились, надо бы в ответ вежливую рожу скорчить, а то ведь обидится. И вообще, чего это все на меня обижаются? На меня не обижаться надо – меня понять надо. Я ведь иногда в параллельной реальности пребываю. Нельзя меня в это время беспокоить. Ну, да, раздражаюсь, могу ответить резко. А что, имею право…
После обеда меня вроде дрема охватила, но вскоре возобновились боли в животе. Я отказался от вновь предложенного анальгетика, очень уж по башке бьет, от него мысли трудно состыковывать… К вечеру боли усилились, и я попросил дежурного врача назначить мне что-то покрепче. При достигнутом взаимопонимании доктор (ну, как коллега коллеге) вколол мне промедол с папаверином. Вот это другое дело! Сейчас должно полегчать… Так, о чем это я? Ах да, самоизоляция. Она – необходимое условие для проникновения в параллельную реальность, только надо уметь отрешаться от окружающего. Это прекрасно получалось у Жюля Верна. Впрочем, заходам в иные пространства писателю способствовали его недуги: из-за искалеченной огнестрелом ноги и потери зрения последние двадцать лет жизни он провел вдали от Парижа, в провинциальном городке Амьен. Как же Жюль Верн писал свои романы? А он их не писал — диктовал.
Для исследователей творчества Жюля Верна всегда было загадкой, каким образом он предугадывал появление летающих судов тяжелее воздуха, подводных лодок, видеосвязи, компьютеров. Быть может, то были видения, навеянные богатой фантазией? Ой, вряд ли. Столь длинный ряд «угадалок» не мог возникнуть случайно. Бесспорно, Жюль Верн был провидцем. А как бы иначе он мог предугадать полет человека на Луну? Как бы в его голове возникло представление о структуре земного ядра? Или что технический прогресс будет угрожать жизни на планете? В тиши и полумраке рабочего кабинета мастеру открывалось будущее – так с наступлением ночи человек начинает различать свет далеких звезд…
О-ох, благодать-то какая… я под кайфом! Такое же благостное чувство, должно быть, испытывает измученный болезнью человек в предсмертную минуту, когда исчезает телесная боль, проясняется ум, улетучивается страх смерти. И — выдох облегчения: «О, Боже, хорошо-то как!» И с этой благостью — слив в иной, неведомый мир, с бульканьем…
С чего это я о булькнувшем? Сейчас о промедоле думать надо. Знающие люди говорят, что наркотики способны обострять духовное зрение, вплоть до видений. Я подозреваю, что глюки – это не какие-то психопатологические феномены, не «обманы восприятия», как их характеризуют учебники психиатрии, а самые что ни есть реальные объекты, существующие в параллельных мирах. Под воздействием наркотика человек может узреть нечто, недоступное восприятию других людей. Интересно, удостоился бы Нобелевской премии биофизик Фрэнсис Крик, за открытие структуры ДНК, если не баловался бы малыми дозами крепкого наркотика? Риторический вопрос, не правда ли…
Сейчас заплыв в другую реальность. Условия складываются благоприятные: сосед по палате уже посапывает, в коридоре тихо, за окном смеркается. Только на экране телевизора что-то мелькает. Но без звука, медсестра звук на нет свела. Фильм какой-то… Изображение нечеткое, это, конечно, от промедола… Да там, кажись, мужика на казнь ведут!
По крутому спуску, как на салазках, соскальзываю в параллельную вселенную. Чтобы лучше видеть, надо прикрыть глаза…

Читать следущую часть

__________
¹ АПН – Агентство Печати «Новости».