Нариман Меджидович был тучный и добродушный человек. Он носил просторный чесучовый пиджак, из широких рукавов которого выглядывали толстые как сардельки пальцы. Матовый череп обрамлял узенький венчик черных волос. Лет сто назад он мог бы быть управляющим богатым имением или близким родственником хана. В 1963 году Нариман Меджидович был доцентом кафедры философии Азербайджанского Государственного медицинского института. Он образно подавал учебный материал, но, как мне казалось, редко утруждал себя решением головоломок своего предмета.
У нашего учителя была одна странная особенность: он иногда косил на левый глаз. Косоглазие проявлялось, когда что-нибудь вызывало у него удивление или негодование. Учитель был в меру либерален, порой даже сам провоцировал вольнодумие. Когда обнаруживалось, что студент не подготовился к семинару, Нариман Меджидович спрашивал: «Ну, а вы сами как думаете?» — И предлагал: «Попробуйте освободыть свою мысль!» По мере того, как студент морщил лоб, любопытство во взгляде учителя угасало. С грустью в голосе Нариман Меджидович говорил: «Садытесь, два!»

Знакомство учителя со мной началось тогда, когда он предложил мне «освободыть» мысль. Семинар был посвящен основному вопросу философии — что первично, материя или сознание.
– А свое мнение можно высказывать?
– Свое мнение? – улыбнулся Нариман Меджидович. – Что ж, высказывай.
– Я, конечно, не уверен… – начал я срывающимся от волнения голосом. – Помните, в книге о Гулливере два государства лилипутов воевали между собой из-за спора, с какой стороны разбивать куриное яйцо, с тупой или с острой. Вот я и подумал, что философский спор между идеалистами и материалистами такой же, ну, лилипутский…
– Что?! – Вскинув брови, учитель слегка закосил левым глазом. – Пояснить можете?
– В общем, да. Я думаю так: в одних случаях первичным бывает материя, а в других случаях – сознание. Возьмем, например, техническое устройство. Никто ведь не станет спорить, что сначала схема родилась в голове изобретателя, лишь позже она воплотилась в материальную форму. Значит, в данном случае первично сознание. А ежели, скажем, кому-то кирпич на голову упал…
В аудитории захихикали.
– Довольно! – резко осадил меня Нариман Меджидович. — Если бы вы не ленились читать Ленина, то не стали бы говорить такие смешные вещи.

* * *

Высказанную на философском семинаре крамольную мысль породило увлечение телепатией. То была середина 60-х годов ХХ века, когда на страницах отечественных газет и журналов стали писать о парапсихологии. Я узнавал об экспериментах, в которых испытуемые передавали зрительные образы одним лишь мысленным усилием. Такие сенсации поражали воображение 15-летнего юноши. Разумеется, я не мог пропустить выступление Вольфа Мессинга, известного своей способностью отгадывать мысли. Психологическое шоу проходило в бакинском Доме офицеров. Невысокий седовласый мужчина с остекленевшим взглядом шнырял по залу. Временами он вспарывал напряженную тишину резко выраженным еврейским акцентом: «Дайте мысль!» И действительно, выполнял мысленные приказы державшего его за руку и едва поспевавшего за ним «индуктора» — доставал из карманов зрителей разные предметы, манипулировал ими. Строгая дама сопровождала выступление наукообразными объяснениями, которые мало что объясняли, и потрясенная эффектом публика покидала зал в мистическом восторге.
Я был честолюбив, и страстно возжелал также удивлять людей способностью отгадывать мысли. Тренировка была простой: как и Мессинг, я просил, чтобы меня брали за запястье и мысленно приказывали выполнить какое-нибудь действие. Сначала, конечно, не получалось, и я изрядно надоел близким своими «глупостями». Когда же через некоторое время стало удаваться выполнить задание, — найти и переставить какой-нибудь предмет в комнате, — это относили к случайности, или к невольной подсказке. Но со временем я почти перестал ошибаться, и все уверовали в мою удивительную способность. Решение поступать в медицинский институт диктовалось стремлением посвятить себя изучению парапсихологии.

* * *

Оказалось, я живу недалеко от Наримана Меджидовича, и тот как-то пригласил меня в свой дом. Скоро я стал регулярно посещать моего учителя. Субботними вечерами, чаевничая в просторной кухне, Нариман Меджидович разметал мои хрупкие гипотезы фундаментальными знаниями философии. Но иногда и мне удавалось бить его «освобожденной мыслью». В этих случаях учитель одобрительно хмыкал и снисходительно похлопывал меня по плечу. Как я скоро понял, учитель поддерживал беседу из желания обострить диспут, ему нравилось мое «фантазорство».
«Мысль нематериальна, – вдалбливал в меня Нариман Меджидович, – мысль – это физико-химический процесс, мысль – это движение. Не может быть мысли внэ мозга».
– Но почему?! – горячился я. – Природа неисчерпаема, возможно, существуют неизвестные пока виды энергии. Ведь если телепатия существует, значит, мысль выходит за пределы мозга…
– Это твои софистыческие упражнения, – прихлебывая чай, возражал Нариман Меджидович. – Читай Ленина.
– Хорошо, – пусть мысль нематериальна, – отступал я. – Но вот музыка, например, она тоже нематериальна. Однако музыка огибает Землю на радиоволнах, и мы воспринимаем ее посредством радиоприемника. Почему же и мысль, подобно музыке, не может покинуть мозг, оседлав какую-нибудь энергетическую волну?..
Нариман Меджидович снисходительно улыбался и похлопывал меня по плечу. Я обижался и в подтверждение своих доводов предлагал отгадать мысли у членов семьи учителя. Выполнив довольно сложное задание, ждал, что Нариман Меджидович поинтересуется, как же я это делаю. Но совершенно не заинтригованный теоретической подоплекой, учитель, как ребенок, радовался «фокус-покусу». Он восторженно косил левым глазом и вместе со всеми хлопал в ладоши. Когда я попытался возобновить спор, учитель махнул рукой. – Э, оставь, ерунда это. Лучше давай еще покажи.

* * *

Я скрупулезно следил за развитием парапсихологии, делал вырезки из газет и журналов. Постоянные размышления о природе сознания неизменно подводили меня к тому, собственно, механизму, который генерирует мысль. И в котором обитает наше «я». Мозг! Человеческий мозг!
Есть у технарей такое понятие – «черный ящик». Так обозначают систему, механизм которой исследователю непонятен. О том, как система функционирует, судят лишь по «вводу» и «выводу». Так вот, черепная коробка с происходящими в ней процессами до некоторой степени представляется мне «черным ящиком». О психической деятельности судят лишь косвенно, по входящей через дырочки в черепе информации об окружающей действительности, и по тому, какими мыслями и делами эта действительность отражается. Именно отражается… Тогда-то меня и осенило: «черный ящик» внутри – зеркальный!
Когда я поделился догадкой с Нариманом Меджидовичем, он недоуменно спросил: – Это как, моя голова что-то вроде зеркальной шкатулки? Так просто?
– Не просто, конечно, это аналогия, чтобы понятней было. А вот еще сравнение. Существуют разные часы — песочные, механические, электрические. Механизмы часов разные, но все они выполняют одну функцию — отсчет времени. И в этой плоскости их можно сравнивать. Работа мозга складывается из множеств функций. Одна из них – отражательная, и здесь правомерно сравнение с зеркалом. Причем, зеркала в «черном ящике» кривые. Обязательно кривые! Вот представьте обычное зеркало. Вы в нем видите отражение объектов такими, каковы они в действительности. При этом отражение не содержит новой информации. А в кривом зеркале реальный объект будет выглядеть иначе, и, соответственно, мы воспримем нечто иное, новое. В этом, очевидно, и состоит принципиальное различие отражающей способности мозга человека и мозга животного. Мозг животного не генерирует мысль. В «черном ящике» животного прямое зеркало. Кривизна же сознания — признак сугубо человеческий. В головах людей окружающая действительность отражается несколько искаженно, соответственно коэффициенту кривизны сознания. Благодаря этой кривизне мозг человека не только отражает, но и некоторым образом преломляет окружающую действительность. Я так думаю… А, впрочем, черт его знает, может, эта преломляющая способность и рождает мысль…

* * *

Однажды в субботу я застал Наримана Меджидовича на кухне за приготовлением еды. Женщин не было дома. Учитель сдабривал мясо специями, а я приставал к нему с расспросами – мне не давал покоя основной вопрос философии.
– С появлением человека материя и сознание непрерывно взаимодействуют между собой. Не так ли?
– Так, так, – рассеянно улыбаясь, отвечал учитель.
– Если так, то материя и сознание образуют причинно-следственную цепь. А каждый элемент в цепи является первичным по отношению к следующему, и вторичным – в отношении предыдущего…
– Э-э, брось трепаться, студент. Давай отдыхай. Водку уважаешь?
Когда мы выпили по второй, в дверь позвонили. – Это Курбан – муаллим, за перцем пришел, – воскликнул Нариман Меджидович и заторопился открывать дверь.
Учитель рассказывал мне о своем соседе. Профессор Курбан Гасанович был проректором по науке в каком-то НИИ. О проводимых под его руководством исследованиях писали республиканские газеты.
– Знакомьтесь, – радушно сказал Нариман Меджидович, подводя соседа к столу. – Это Борис, будущий врач.
Курбан Гасанович протянул мне руку и слегка наклонил гривастую голову. Рукопожатие было крепким, энергичным.
– Рад познакомиться. – Курбан Гасанович положил на тарелку маленький кусочек баранины и пригубил водку.
– Это мой студент, – пояснил Нариман Меджидович. – Тэлепат! Может ваши мысли прочесть.
Профессор с любопытством глянул на меня. – В самом деле?
– Еще как! – воскликнул Нариман Меджидович, и обратился ко мне: – Покажешь?
Курбан Гасанович недоверчиво улыбнулся: – Это, должно быть, какой-то фокус?
– Вах, какой фокус! – закатив глаза, воскликнул Нариман Меджидович. – Фокус-покус!
От негодования водка всколыхнулась у меня в желудке, ударила в голову. И я вызывающе спросил профессора: – Вы отрицаете существование телепатии?
Курбан Гасанович, морщясь, пожал плечами.
– Вот-вот! – потирая ладоши, воскликнул Нариман Меджидович. – Спорщик! Великий спорщик! Подождите, он еще начнет доказывать существования Бога.
Ух, как я разозлился. Разозлился на этих двух образованных людей, которые, как мне казалось, подсмеивались надо мной. Разозлился на себя, за то, что у меня не хватало образованности достойно отвечать этим скептикам. Злость была пьяной, и я уцепился за тему, подброшенную со стороны.
– Бог?.. А кто здесь что знает! Раньше детям преподавали Закон Божий. Попробовал бы какой-нибудь гимназист заявить на уроке, что Бога нет. Раньше в школах вбивали в голову, что Бог есть, а сейчас – что его нет. Вот и вся разница. Здесь не знание, а воспитание.
– Вот как! – профессор удивленно посмотрел на моего учителя.
– А я его так не учил, – смеясь, ответил Нариман Меджидович. – Это он сам, Курбан-муаллим, честное слово, сам. Софыст, настоящий софыст. Давайте лучше выпьем.
Я машинально опрокинул в себя рюмку водки и резко сказал: – Нет, это не софистика (должно быть, я вел себя неправильно, Нариман Меджидович делал знаки, но меня понесло). – Я не утверждаю, что Бог есть. Я этого не-зна-ю! Никто не знает. Так пусть и ответ на этот вопрос будет честным, мол, не установила пока наука, есть Бог, или нет его. Вопрос-то на самом деле открыт. Так нет же, вопрос закрывают. Вот вам марксистско-ленинское положение, зарубите у себя на носу! И человек, безоговорочно принявший это положение, будто уже философски грамотен. А если давать людям не только «так», но и «эдак»? Пусть они взаимно исключают друг друга, эти положения. Пусть. «Как же так?» — думали бы тогда все. Понимаете? — думали бы…
Тут только я заметил, что Нариман Меджидович сильно косит левым глазом. Сердится, подумал я. Ничего, перебьется.
– Вы сказали, что иные вопросы закрывают, – с улыбкой обратился ко мне Курбан Гасанович. – Как, по-вашему, почему?
Провоцирует, – мелькнуло в голове. Но ответил так, как счел нужным: – Потому что если эти вопросы оставить открытыми, то люди будут думать. А думать здесь нельзя. Запрещается… Ик-ик… Извините.
– Он пьян! – с тревогой воскликнул Нариман Меджидович.
– Это ничего, – Курбан Гасанович вышел из-за стола. – Рад был познакомиться. Из вас, молодой человек, может выйти думающий исследователь. Только вот что… будьте осторожнее. – Он опять улыбнулся и добавил: – На поворотах. – Взял перец и ушел.
А я засмеялся и спросил Наримана Меджидовича, знает ли он, что такое аксиома в естествознании. И не дожидаясь ответа, провозгласил – Догма! Ик-ик…
Меня совсем развезло. Но Нариман Меджидович сердился недолго. Он был незлопамятен, мой учитель.

* * *

Летом 1964 года я окончил 2-й курс института и держал экзамен по марксистской философии. Я впервые увидел Наримана Меджидовича при галстуке, восседающим за длинным столом как-то скованно и торжественно. Учитель выставил мне «неуд». Забирая зачетку, я спросил, почему «неуд». «Потому, – глухо ответил тот. – Вы идеалист. Когда-нибудь вы свернете себе шею».
Сказано это было голосом строгим, в присутствии членов экзаменационной комиссии. У меня потемнело в глазах.
Летом 1964 года Нариман Меджидович занимал должность доцента кафедры философии. Кем бы он был не сто, а несколько сот лет назад? Когда туман в глазах рассеялся, я увидел через толщу времени, как черный пиджак обратился в судейскую мантию, а черный венчик волос – в магистерскую шапочку. Я увидел, как со знакомого лица выстреливал в меня жесткий инквизиторский взгляд. Несколько сот лет назад – о, времена, о, нравы! – один такой взгляд отправлял на костер людей с диаметрально противоположными убеждениями.
Взгляд был косой. Нариман Меджидович, клонив голову, сильно косил левым глазом. Тут только я осознал, что это свойство косить, по-существу, сводит на нет коэффициент кривизны сознания. Нариман Меджидович желал видеть объективную реальность такой, какова она вне сознания, будучи уверенным: что криво, то плохо. Понимает ли он, что подобное стремление к «норме» приближает его к животному видению мира? Возможно, не понимает. А вдруг – понимает?..